Поэт (Константин Тарчевский)

Поэт
————————

Третий бокал пива. Сумерки. Летняя площадка железнодорожного вокзала.

— Вы позволите? – невысокий молодой человек с томными глазами и бокалом пива в руках выжидающе глядел на меня.
— Извольте… — я приглашающе похлопал рукой по стулу.
— Я – поэт! – небрежно бросил юноша и зачем-то облизал край бокала. – Домой еду. Из Симферополя.
— Бывает… – я кивнул и закурил папиросу. – И как?
— Хорошо там, – поэт потряс головой — и потрясающие женщины. Южные и доверчивые. Я там имел успех.
— Хорошо Вам – заметил я. – И имели. И усех опять же.
Но мой собеседник не заметил иронии и продолжал. – Я под впечатлением этого стихи написал:
Под юбкой от ласки потея
Ты вся расцвела ярким цветом.
Но дело, конечно, не в этом.
А в том, как легко быть поэтом!

— А Вы ловелас! – я игриво погрозил ему пальцем.
— Если бы – грустно ответил он. — Дело в том, что потом я другое написал. Вдогонку, так сказать…
На днях приснился венеролог.
Он озабочен был и тих.
К несчастью, сон мой был недолог.
Зато родился этот стих.

— Нуу – неопределенно протянул я. Нехорошо, конечно. Зато хоть цветом полюбовались…
— Каким цветом? – раздраженно бросил он. – Я дальтоник. И вообще: Поэту жить нелегко. Вот послушайте и скажите – в этих стихах что-то неприличное есть?

Плакала береза,
плакала калина
Плакал мальчик Федя
и его мужчина.
Не понять их бабам
Ведь все бабы – дуры!
Не по вкусу Феде.
дамские фигуры.

— И за это меня в редакции чуть не побили. Я думаю — из-за Федора Бондарчука. Потому, что стихи тревожные, а ему еще снимать и снимать.…Кроме этого – подруге своей прочитал, а она меня двуликим Анусом теперь кличет.
Я вздрогнул, а он продолжал: — А творить я в детстве начал. Вот, например, из раннего:
Мама мыла раму
И корову тоже
Рама стала чистой
А корова сдохла.
— Казалось бы – чистая поэзия, а присмотреться – одни неприятности. На меня уже общество защиты животных хочет в суд подать. За пропаганду насилия, видите ли. Требуют изменить текст. Я изменил. — Мама мыла раму
И корову тоже
Рама стала чистой
А корова очень!
— Пускай подавятся! Хотя все это правда. С натуры писал. Я, кстати, эти стихи хотел продать знакомому производителю моющих средств, но он отказался. Почему, говорит, корова стала — очень, а рама — просто чистой? Может написать – «А корова – осень»? Круто? Это Пушкину все прощается. Написал ведь – «Буря матом небо кроет. Вихри снежные крутя» — и ничего. Хорошо. Потому что классик. Вообще – в рифму писать – не ложки облизывать!
Я согласно кивнул. Поэт допил бокал и задумался.
— А как Вам это? – За двадцать лет устав от водки
Я стал завидовать селедке
Селедка пьет одну лишь воду,
Но служит пищею народу.
Отсюда вывод – ешь и пей,
А вот завидовать – не смей!
— А вот это действительно сильно! – восхитился я. – Я тоже…
— У Вас пятьдесят копеек есть? – неожиданно перебил он меня. Мне надо взвесится.
Мне такая перемена темы показалась странной, но все-таки он поэт…
— Есть, но ведь за то, чтобы узнать вес не пятьдесят копеек нужно, а рубль?
— Это если на весы обеими ногами становится. А я взвешиваюсь на одной, а потом полученное число умножаю на два. Экономно. Так дадите?
Недоумевая в душе, я выделил ему требуемую сумму и, взглянув на часы, начал прощаться. Поэт крепко поцеловал меня в щеку и еще долго махал мне вслед рукой с зажатой в ней полупустой кружкой. Объявили начало посадки. Оглянувшись, в последний раз на привокзальную площадь мне показалось, что возле палатки с надписью “Весы” начинает собираться толпа.
Поезд тронулся.

Похожие посты: